Мы помним о тех, кто в годы Великой Отечественной войны героически сражался с фашистами, самоотверженно работал в колхозах, на предприятиях, выпускал продукцию для фронта, для Победы. В их числе - и наши земляки - ветераны. Их осталось семь. Мы гордимся каждым из Вас! Слово Николаю Васильевичу Сизову.

***

Живая память

Завершив посевную на колхозных полях и приусадебных участках, жители деревни Михайловка Сорокинского района Тюменской области решили отдохнуть в воскресный день, 22 июня 1941 года, и отпраздновать ее окончание. 

Мы с Тимкой, моим товарищем, в этот праздничный день решили обозреть деревенские окрестности. Благо погода была летняя, теплая.

В это утро, проснувшись в хорошем настроении, я услышал взволнованный разговор моих родителей. Говорили они о нападении Германии на Советский Союз. Об этом жителям деревни сообщила приехавшая ранним утром инструктор Сорокинского райкома КПСС Заварзина.

Настроение у всех было испорчено, и у нас с Тимкой тоже. Деревня притихла в ожидании нехорошего и больших перемен в жизни. Только по-прежнему горланили петухи да брехали собаки.

Уже на третий день войны деревня не досчиталась многих молодых мужчин, призванных военкоматом в ряды Красной Армии. Своим детским разумом я не мог понять, как Гитлер начал войну? Ведь председатель сельского совета всегда говорил моему отцу, что он «друг Сталина и тоже коммунист».

С каждым днем в деревне все меньше оставалось мужчин. Уже к декабрю 1941 года в армию призывали 50-летних. Мой отец - участник Первой мировой войны, страдающий от болезни в связи с отравлением газами, был призван в 49 лет в трудармию. Начали приходить похоронки на погибших в боях жителей деревни. Постоянно слышались женские плач и стон, - вместе с ними плакали и мы, дети. Горе сближало людей: все стали добрее и внимательнее друг к другу. А у нас, подростков, пробуждалась ненависть к напавшим немцам. Хотелось тоже на фронт, но он от нас был далек. Фронта мы не видели, но ощущали его и тяготы военной жизни ежедневно.

Все работы в колхозе и домашнее хозяйство легли на плечи женщин, стариков и подростков. Уже летом первого года войны одиннадцатилетних привлекли к заготовке сена для колхозного стада. На быках подвозили волокушами подсохшее сено к месту его стогования в скирды. А зимой возили его с полей на колхозную скотоферму. 

В 1942 году мы уже научились ходить за плугом, и вспахивали на лошадях и быках поля для посева зерновых культур. На косилках, которые тянула пара коней, косили созревшую рожь, пшеницу, овес. Возили обмолоченное зерно в заготпункт для сдачи его государству.

Однажды мы с дедом Никитой повезли ночью в заготпункт пшеницу в березовых коробах, поскольку мешков не хватало. На крутом повороте я потерял управление быками, и короб с зерном свалился на землю. Пришлось собирать рассыпавшееся зерно, которое уже не было чистым. Зерно от нас приняли, но сделали скидку на его загрязненность. 

Как-то назначили меня в ночную смену прицепщиком. Я обязан был веревкой поднимать и опускать лемеха плуга, который тянул за собой трактор. Уставший от дневной работы, я задремал и упал с трактора под плуг. Но не дремал тракторист: вовремя затормозил, а я остался жив и невредим.

Во второй год войны подростки стали в колхозе штатной рабочей силой. Им, как взрослым, давалось задание на следующий рабочий день. К тому же они помогали мамам и в домашнем хозяйстве. Участвовали в заготовке кормов для коровы на зимний период, дров – для отопления дома, обрабатывали огород, в котором сажали картошку и выращивали овощи. Наш огород был не маленьким. Обычно его вспахивали плугом на паре коней. Из-за отсутствия такой возможности мы вспахивали его вручную лопатами. Если бы не было картошки, люди бы не выжили. Она была заменой хлебу. Суп картофельный варили, хлеб из картошки пекли, ели драники – тошнотики, готовили из крахмала кисели.

За труды в колхозе начислялись трудодни, которые не отоваривались практически. Трудоспособные должны были выработать за год минимум 300 трудодней. Подростки от минимума освобождались. Один раз в год после окончания уборочной компании, осенью, выдавали два мешка зерна, которое перемалывалось на самодельных крупорушках в муку. Она подсыпалась в картофельный хлеб. Эта трудоемкая работа в семье ложилась на меня, старшего, поскольку братья были моложе на 5 и 8 лет.

Еды в семьях не хватало, и нам, подросткам, приходилось рыскать веснами по колхозным полям в поисках перезимовавшей мороженой картошки, из которой пекли драники, от которых меня тошнило.

Разрывали норы хомяка, в которых находили не съеденное им заготовленное на зиму зерно. Иногда выкапывали до ведра отборной пшеницы.

Увлекались сбором колосков, опавших при уборке пшеницы и ржи. Но это не поощрялось и считалось преступлением, хотя они и запахивались при вспашке.

Меня за этой работой однажды увидел Уполномоченный райисполкома. Мою самодеятельность он посчитал за преступление. И потребовал от председателя привлечь меня к ответственности за расхищение колхозного добра. Слава Богу, председатель был в здравом уме и спас меня, несовершеннолетнего, от тюрьмы. 

Тяжко жилось нашим мамам, оставшимся с малолетними детьми. На них легла колхозная и домашняя работа, содержание семьи, выполнение обязанностей перед государством. Во время войны действовал Закон о натуральных поставках. Ежегодно каждое хозяйство обязывалось сдать государству 300 литров молока от коровы, 50 килограммов мяса, 200 кг картошки, шерсть с имеющейся в хозяйстве овцы, шкуру с зарезанного поросенка. Кроме того, уплачивался денежный налог и добровольно – обязательная подписка на государственный заем и лотерею. Тяжкими были дни приезда Уполномоченного Минзага по выбиванию недоимок у селян, проливавших слезы. Тяжело переживали их горе и мы, дети.

Шли годы, мы взрослели, искали развлечений. Обычно собирались вечерами на улице. Веселились как могли, пели песни, частушки под балалайку, устраивали игры, качались на устроенных нами качелях. Порой шумели и мешали спать взрослым после трудового дня, и опаздывали утром на колхозную работу. Недовольный нашими сборищами председатель колхоза срубил качели. Но прекратить наши гульбища он был не в силах. 

Непосильный труд и недостаточное питание отразились на моем здоровье. Стали побаливать живот и голова. Заметив мое нездоровье, мама сказала: «Хватит крутить быкам хвосты, пойдешь учиться». Учиться пришлось в Сорокинской средней школе, в 15-ти километрах от дома, и жить на квартире. Возможно, мама считала меня способным учеником, поскольку четвертый класс я закончил с похвальной грамотой. Были и здесь трудности. Раз в неделю по субботам ходил домой в Михайловку за продуктами в мороз и снег, в дождь и слякоть, часто и в ночное время.

Таким было наше детство и взросление…